Цикл «Белорусский кризис»

Как белорусы стали европейцами, а Лукашенко остался в СССР

Мнение философа Максима Горюнова о временной дыре между обществом и президентом

Максим Горюнов

Философ

14 сентября 2020

На видео из Минска как будто две разные эпохи. С одной стороны, есть граждане Беларуси с бело-красно-белыми флагами. Их внешний вид и манеры не отличаются от внешнего вида и манер граждан Литвы, и это, в общем, ожидаемо. От Минска до Вильнюса всего 1 80 километров — это меньше трех часов на машине или 35 минут на самолете. С другой стороны, есть Александр Лукашенко в белой рубашке, как у начальника поезда, с советскими флагом, гербом и словечком «пятилетка» как главным экономическим термином.

Как так вышло, что почти что граждане Литвы и явно советский глава республики сосуществуют в одной стране? Как Лукашенко удалось дотянуть до 2020 года, не забыв про «пятилетки» и тому подобный «трудовой подвиг»?

Чтобы понять, откуда появился Александр Лукашенко, почему ему удалось заморозить страну на четверть столетия и как белорусы стали похожи на литовцев, нужно посмотреть на историю развития Беларуси.

Дважды опоздавшие

Историки описывают белорусов как дважды опоздавшее и дважды тяжело травмированное общество.

Максим Горюнов

Философ

Во-первых, белорусское национальное сознание заявило о себе последним в регионе.

К началу двадцатого века, когда даже эстонцы и латыши, у которых никогда не было своей государственности, твердо и уверенно заявили, что им нужны суверенитет, демократия и образование на родных языках, белорусы только начинали осознавать себя политической нацией.

Когда 25 марта 1918 года в Минске было объявлено о создании Белорусской Народной Республики, белорусы в массе своей отнеслись к этому довольно прохладно. Самая свежая книга о первом опыте политической самостоятельности белорусов носит характерное название «БНР. Триумф побежденных» (автор — Андрей Чернякевич) и посвящена тому, как упорно белорусы игнорировали призывы к объединению.

Есть мнение, что первое осознание себя народом пришло к белорусам ближе к концу СССР. Что, впрочем, не помешало Лукашенко в 1995 году без осложнений сменить национал-демократический бело-красно-белый флаг на советский красно-зелёный: действие, абсолютно немыслимое ни в Польше, ни в Латвии, ни в Чехии.

Во-вторых, белорусская промышленная революция задержалась почти на полвека.

Пока другие малые европейские нации — норвежцы, латыши, финны, эстонцы, чехи — во второй половине XIX века массово оставляли свои хутора и ехали в города, чтобы устроиться на фабрики и верфи, белорусы оставались у себя в деревнях и жили крестьянской жизнью «от урожая до урожая». На работу в города белорусы поехали только в 1960-1970 годах, и это была работа на советских промышленных предприятиях.

В-третьих, две мировые войны нанесли Беларуси невероятный урон. К началу 1920-х, по итогам Первой мировой и Гражданской, в которую она перетекла, население белорусских городов сократилось на треть. В результате непродуманных действий военного командования до 2 млн. крестьян было принуждено к бегству вглубь российских территорий — это, в нынешних терминах, стало причиной гуманитарной катастрофы, растянувшейся на многие месяцы.

Итого, медленно созревающий национальный проект, поздняя индустриализация и чудовищные потери и разрушения после двух мировых войн создали особый культурный и психологический климат — все это и сделало возможным феномен Лукашенко.

Войны и мир

Беларусь до мировых войн и после — это разные миры. Прежде это был беднейший аграрный регион, в котором 94,7% земли принадлежало потомственным землевладельцам — при этом они составляли всего 0,3% населения, пишет белорусский историк Павел Терешкович в статье «Покорность и самодостаточность. Социальные корни современного белорусского политического режима». Абсолютное большинство землевладельцев — 93% — были католиками и предпочитали польские язык и культуру.

Почти половину территории занимали болота и заболоченные леса (сегодня они осушены). Плодородных почв в Беларуси мало, зимы холодные, часто случались неурожаи. По сравнению с соседями — с той же Латвией — крупного промышленного производства практически не было. Уровень грамотности — особенно среди православных и особенно среди женщин — был одним из самых низких в Российской империи. Грамотность среди польских католиков была выше в два раза выше, а среди эстонских лютеран — почти в три.

Из-за политики русификации у белорусов не было школ с преподаванием на родном языке, своего книгоиздания и газет

Регулярные газеты на белорусском появились только после манифеста 1905 года о даровании свобод.

Этнический состав населения был пестрый. В начале прошлого века 90% белорусов жили в деревнях и на хуторах. Города были еврейскими (в Минске, в частности, треть горожан были евреями), польскими и русскими. Культурная и деловая жизнь была польскоязычной. Самыми давними русскими были старообрядцы, бежавшие от гонений в Речь Посполитую. На рынках говорили на белорусском и литовском языках. Перед Первой мировой войной русский во многом оставался языком администрации, документооборота, силовых ведомств. В межвоенной БССР было сразу четыре государственных языка: белорусский, польский, русский и идиш. Документы выдавались сразу на четырех.

Этническая пестрота населения регулярно ставила в тупик чиновников Российской империи, когда те пытались его классифицировать. Так, на севере страны нередко в одной семье старшее поколение говорило на балтских диалектах, дети — на диалектах белорусского, а внуки — на польском.

Первый глава независимой Польши, маршал Юзеф Пилсудский родился в имении своего отца в деревне Зулов близ современной белорусско-литовской границы. Отец Пилсудского считал себя поляком, но помнил, что предки были «литвинами» из Жемайтии. Мать его была из белорусско-польской семьи. Будущий маршал говорил на белорусском, польском и русском. К борьбе за независимость Польши он примкнул еще в ранней юности, но на предварительном допросе после первого ареста заявил, что он белорус. При этом время от времени называл себя литвином, открыто сочувствовал литовскому национальному пробуждению. Все это вместе крайне смущало «настоящих» националистов — «endecja» — из Варшавы.

Пестрой была и городская застройка.

Довоенный Минск, как уверяют урбанисты, был похож на Вильнюс:

узкие «неаполитанские» улицы, иезуитский коллегиум, монастырь бернардинцев, синагоги по соседству с мечетью, Мариинским католическим собором с часами из Гданьска и ренессансный православный храм напротив. В самом центре — ратуша, наследство магдебургского права, данного городу в 1499 году великим князем литовским Александром Ягеллончиком. Сходным образом выглядели и ближайшие к нынешней российской границе «магдебургские» города — Витебск и Могилев. В витебской ратуше сейчас расположен краеведческий музей, а в могилёвской — музей истории города.

БССР колоссально пострадала во время Второй мировой войны. К 1944 году она представляла собой ту самую «выжженную землю». По официальным советским данным, погибло 2,2 млн человек — это четверть населения БССР в 1940 году. Современные историки говорят о трети, а иногда и о половине. Погибло до 650 000 евреев, в живых осталось всего 120 000-150 000. Историческая застройка уцелела всего в нескольких районных центрах. Были разрушены и сожжены 209 городов и 9200 деревень. В Минске осталась только треть зданий. Общие материальные потери составили 75 млрд рублей: это 35 государственных бюджетов БССР за 1940 год.

Фактически республику надо было отстраивать заново.

Подпишитесь на рассылку «Проекта»

Индустриализация имени святого Петра Мироновича

Индустриализация БССР началась началась сразу после войны. В Москве было принято решение разместить в республике предприятия ключевых отрас­лей советской промышленности. Были заложены Гомель­ский завод сельскохозяйственного машиностроения (Гомсельмаш), Минский автомобильный завод (МАЗ), Минский тракторный завод (МТЗ), Белорусский автомобильный завод (БелАЗ).

Минск был радикально перепланирован. На руинах города со средневековой историей началось возведение образцового модернового «города Солнца», лишенного прошлого для того, чтобы быть абсолютно открытым «светлому будущему».

По-настоящему масштабной индустриализация стала при двух первых секретарях ЦК Компартии Белоруссии — Кирилле Мазурове (занимал эту должность в 1956-1965 годах) и Петре Машерове (1965-1980 годы). Они вошли в историю Беларуси как самые успешные модернизаторы.

Оба — этнические белорусы, оба в войну были партизанами. В 1944 году Машеров получил звание Героя Советского Союза как «организатор партизанского движения, которое… выросло во всенародное восстание и создало… партизанский край в 10 тыс. кв. километров, полностью сбросивший немецкое иго…». В 1966 году Машеров ездил на Кубу на переговоры с Фиделем Кастро: в ЦК решили, что партизану будет проще найти общий язык с партизаном. Так оно и вышло. В 1972 году Фидель приезжал к Машерову в Минск. Есть свидетельства, что посетить Минск было личным пожеланием кубинского революционера.

При Мазурове и Машерове предприятия, заложенные после войны, набрали обороты, появились и новые масштабные промпроизводства — например, были построены и начали работу калийные комбинаты в Солигорске и завод искусственного волокна в Светлогорске. Строилась и инфраструктура к ним: больницы, школы, спальные районы. В 1965 году Мазуров уехал в Москву на должность первого заместителя Председателя Совета Министров СССР, а Машеров занял его место. Историк Павел Терешкович считает, что общий объем инвестиций, полученных тогда Белорусской ССР, следует оценивать в десятки миллиардов долларов.

Как следствие, начался массовый отток из колхозов в города на все новые и новые рабочие места. Так, с 1961 по 1967 из отдельных районов Могилевской области в города уехали более 70% молодежи 20-24 лет. За сорок «индустриальных» лет — с 1950 по 1990 год — городское население БССР увеличилось с 1,6 до 6,9 млн человек. Население столицы за то же время — с 274 000 до 1,6 млн человек. В 1960-х Минск рос на 5,5 % ежегодно — стремительно, как ни один другой крупный город СССР в то время.

Количе­ство занятых в промышленности также росло

млн человек

Ускоренная индустриализация, жизнь в состоянии непрерывного прогресса, постоянного ее улучшения вошла у белорусов в привычку.

На этом фоне экономический спад в 1980-х был воспринят как временное ухудшение. К началу 1990-х эйфория, порожденная доступностью переезда в город, получения специальности, трудоустройства и современного жилья, еще не рассеялась.

Машерова в Беларуси помнят и сейчас. Его именем назван проспект в центре Минска и университет в Витебске. В 2018 году популярный белорусский исторический журнал «Наша Гiсторыя» выпустил номер о советских руководителях республики. Статья о Машерове называлась «Легенда пра святога Пятра Мiроновiча» — и это не ирония.

«Ашчушчэния» и агротреш

Александр Лукашенко — тоже в каком-то смысле продукт индустриализации. Он говорит на языке первого поколения белорусов, переехавшего в город. Его речь — это сочетание литературного русского, услышанного по Всесоюзному радио, с родным белорусским, на котором говорила его деревня. Слово «ашчушчэния», которое Лукашенко так часто вспоминают протестующие — это переход от белорусского «адчуваннi» к русскому «ощущения».

В 1990-х неумение без акцента говорить ни на родном языке, ни на «общесоветском» было сильной стороной Лукашенко. Это был язык народа, который находится в пути: едет от деревенской бедности в город за счастливой жизнью.

На первых президентских выборах в 1994 году номенклатура в лице партийного босса Вячеслава Кебича обращалась к белорусам на литературном русском языке, интеллигенция в лице профессора Станислава Шушкевича — на литературном белорусском. И те и другие были слишком далеки от народа, а Лукашенко был рядом. Он умел увлекательно рассуждать о свиньях и станках, при этом так по-родному «шчыкая» и «дзекая».

Важно то, что «шчыкая» он обещал «оставить как было в Советском Союзе». То есть, пообещал, что рост, который начался в 1960-х и к которому белорусы успели привыкнуть, не остановится. За это его и выбрали в первый раз.

Проблема в том, что Лукашенко не придумал, как продолжить рост без СССР.

Несмотря на открытые границы, он и в постсоветские девяностые (да и позднее) делал то же, что делали главы БССР в условиях железного занавеса: ездил в Москву и «выбивал» инвестиции. Лукашенко даже говорит как Мазуров и Машеров: «ведь мы с вами вместе воевали». Когда в 1960-х это говорили бывшие главы партизанских бригад, в этом был смысл. В устах человека, родившегося через 9 лет после окончания войны, они звучат комично.

В результате, единственное, чего он добился — сохранил, как в музее, последние советские обновления. В центре Минска до сих пор есть магазин «Океан». В СССР это была прогрессивная торговая сеть, работавшая «как на Западе». Если в 1975 году в условиях пресловутой «советской торговли» сеть с рыбными консервами и мороженым минтаем был прорывом, то сегодня это скорее рудимент. Следуя своей музейной страсти, Лукашенко сохранил «Океан» точь-в-точь как в 1975 году, но зачем?

Белорусское «сохранить» — это не про статику.
Это про динамику.

Это её требовалось сохранить. Модернизация 1960-х подразумевала рывок в современность и вертикальный рост благополучия; каждый год экономически успешнее и современнее предыдущего. Условный 1984 год, так любимый Лукашенко и его пропагандой, был хорош потому, что он был лучше условного 1974. И обещал, что 1994 год будет еще лучше. Если же 1984 — это навсегда, то это поражение.

О том, насколько устарел 1984 год и поездки в Москву за «инвестициям» на его поддержание, белорусы судят, пересекая границу со своими ближайшими европейскими соседями.

В начале 1990-х Беларусь мало отличались от Польши, Литвы, Латвии и Эстонии. В наши дни разница бросается в глаза. Крепкая социалистическая зарплата в 500 долларов, которую Лукашенко якобы гарантирует каждому белорусу, выглядит бледно на фоне средних 1800 евро в том же Таллинне.

Аграрная культура, на которую опирался Лукашенко, уходит в прошлое.

Сегодня Беларусь — самая урбанизированная страна в регионе. По данным переписи 2019 года, 78% белорусов живут в городах. При общем населении страны 9,4 млн. человек, в Минске проживает 2 млн. и еще 1,4 млн. — в Минской области. Если в конце 1970-х метро в Минске строили «на вырост», то теперь метро не успевает за новыми районами.

Поскольку архитектурные вкусы Лукашенко довольно специфичны, быстро растущие города Беларуси не похожи на Дрезден и Ванкувер. Дизайнер Игорь Варкулевич сейчас готовит к изданию книгу «50 оттенков поросячьего»: гид по «современной агротреш архитектуре Гродно». По аналогии с Ле Корбюзье, Варкулевич сформулировал пять принципов стилистики эпохи Лукашенко. Первый и самый важный: «презрительное отношение к современной западной архитектуре». Пятый тоже хорош: «использование обычных труб в качестве колонн».

Тем не менее, в Минске уже построены кварталы, которые были бы уместны и, например, в Хельсинки. Показательно, что протестная активность в этих кварталах выше.

По результатам исследования, проведенного этим летом институтом «Палітычная сфера» и Беларуской аналитической мастерской Андрея Вардомацкого, сохранение уровня жизни ценой частичного отказа от суверенитета поддерживают до 51,6% населения Беларуси. Для белорусов экономика остается на первом месте. Помимо прочего это означает, что их требования остались такими же, как в 1994 году, когда Лукашенко во втором туре победил на президентских выборах: продолжение экономического роста.

Нужны рост и регулярное обновление, а не «бережное сохранение 1984 года». Нужны новые источники инвестиций, новые технологии, новые университеты, новая архитектура. Проще говоря,

нужно чтобы белорусский Парк высоких технологий — как самый новый и самый успешный национальный проект — расширился до государственных границ Беларуси.

Кроме того, следует учесть, что белорусы теперь точно знают, что можно обновлять экономику, не теряя свою идентичность.

Петр Машеров, несмотря на партизанское прошлое и дружбу с Кастро, публично выступал на белорусском довольно редко, тактично не заостряя внимания на том, что у белорусов есть свой, отдельный от русских, язык. Отказ от родного языка и забвение национального прошлого было одним из ключевых условий ускоренной модернизации республики. Лукашенко, кстати, тоже избегает белорусского. Согласно Конституции, в Беларуси два государственных языка — русский и белорусский. Лукашенко уже четверть века делает вид, что на самом деле один. Его отношение к белорусскому языку и определение белоруса как «русского со знаком качества» явно заточено под его же перманентные «тяжелые переговоры» с Москвой.

К счастью, мир изменился. В эпоху толерантности и всеобщей чуткости к отличиям можно быть успешным, не стирая свой язык и свою память. Быть особенным, быть уникальным, отличаться от других, говорить на своём языке, рассказывать свои истории — это то, чего здесь и сейчас настойчиво требует современность. В 2020 году можно оставаться собой без ущерба для благополучия, о чем говорит хотя бы тот факт, как просто и легко мировые бренды переходят на белорусский язык.

Подпишитесь на материалы «Проекта»
Поиск