Цикл «Десятилетка Собянина»

Где в Москве центр.

Мнение писателя Льва Рубинштейна о Пушкинской площади как главном пространстве свободы

Лев Рубинштейн

Писатель

23 октября 2020

Мне ярко запомнился один день не помню уже какого из недавних годов. Помню лишь, что это было еще до Большого Карантина и что это была весна. День начался с одного таксиста, а другим он закончился.

С некоторых пор я замечаю такую закономерность. Почти каждый водитель такси, особенно приезжий, непременно спросит, москвич ли ты. Получив утвердительный ответ, он непременно уточнит: «Коренной?» Получив и на это утвердительный ответ, он обязательно скажет: «Мало сейчас в Москве настоящих москвичей». «Да, довольно мало», — согласишься ты.

А один такой мне однажды не без гордости сообщил: «Я теперь тоже коренной москвич. Уже полтора месяца, как коренной. Регистрацию получил». Ну, я его поздравил, конечно.

Лев Рубинштейн

Писатель

Мне ярко запомнился один день не помню уже какого из недавних годов. Помню лишь, что это было еще до Большого Карантина и что это была весна. День начался с одного таксиста, а другим он закончился.

С некоторых пор я замечаю такую закономерность. Почти каждый водитель такси, особенно приезжий, непременно спросит, москвич ли ты. Получив утвердительный ответ, он непременно уточнит: «Коренной?» Получив и на это утвердительный ответ, он обязательно скажет: «Мало сейчас в Москве настоящих москвичей». «Да, довольно мало», — согласишься ты.

А один такой мне однажды не без гордости сообщил: «Я теперь тоже коренной москвич. Уже полтора месяца, как коренной. Регистрацию получил». Ну, я его поздравил, конечно.

У некоренных к коренным бывает иногда преувеличенно почтительное доверие, которое мы не всегда способны оправдать.

А в то весеннее утро водитель среднеазиатского облика и с соответствующим акцентом вдруг спросил меня: «Как вы думаете, долго еще холод будет в Москве?» — «Да кто ж это может знать?» — отвечаю. — «Ну, вы должны же знать. Видно, что грамотный человек. Солидный».

Некоторое время мы молчим. Потом опять: «А лето будет теплое или холодное? Как думаете? Вы же москвич? Коренной? Как же не знаете, если коренной?»

Уф! Приехали, слава богу! Пушкинская!

В каких только видах не приходилось мне заставать это родное и любимое место!

В тот раз, например, по случаю каких-то очередных предпраздничных приготовлений площадь утопала в густых зарослях фальшивых затейливо сплетенных друг с другом кладбищенских розанчиков и пышных гроздьев пластмассовой виноградной лозы, вследствие чего все это вместе выглядело какой-то гремучей смесью окраинного ресторана кавказской кухни и VIP-колумбария для цыганских баронов.

Посреди всего этого собянинского великолепия стыдливо прятался ни в чем не повинный, позеленевший от досады памятник, около которого я, собственно, и назначил встречу. Ну а где же еще назначать встречи, как не там!

Царь-пушка находится в московском Кремле. Это известно всем. А также всем известно, что эта пушка не выстрелила ни разу, и то, почему именно она стала такой уж прямо национально-экскурсионной гордостью, является одной из многочисленных загадок для простодушного иноземца, который сколько веков уже тщится понять «загадочную русскую душу».

Но есть в Москве и совсем иная пушка, то есть Пушка.

Если Кремль — официальный, чтобы не сказать официозный, центр столицы, то Пушкинская площадь — центр альтернативный, то есть настоящий.

Облик площади сильно менялся даже на моей памяти. Исторического перехода Пушкина через Пушкинскую площадь я, разумеется, не застал. И уж тем более я не застал исчезновения Страстного монастыря на месте кинотеатра «Россия», впоследствии переименованного в «Пушкинский».

А вот кинотеатр «Центральный» на месте нынешнего (бывшего нового, а ныне покинутого) здания «Известий» помню. А на противоположной стороне, где теперь большой квадратный сквер с фонтаном посредине, совсем хорошо помню длинное старинное трехэтажное здание, где были аптека, шашлычная, кафе «Молочная»… Еще бы мне не помнить эту «Молочную», если однажды именно там я неловко опрокинул тарелку с целой порцией пельменей на светлое пальто однокурсницы Любы. Я, конечно, старался разными способами привлечь ее внимание к своей скромной персоне, но боюсь, что этот способ показался ей слишком уж эксцентричным.

«Макдональдс» теперь воспринимается так, как будто он там был всегда. А ведь появилось это неземное чудо мировой цивилизации всего лишь в 1990 году. А раньше там было кафе «Лира». В нем делали коктейли. Там собиралась «неформальная молодежь», что бы это ни значило.

У памятника Пушкину, у «Пампуша», как называют его старые москвичи, назначаются встречи как деловые, так и не очень. Здесь собираются как для патетических волеизъявлений, так и безо всяких целей. Какая-то особая энергия этого возвышенного (во всех смыслах, включая географический) места магически тянет к себе как разрозненных граждан, так и целые коллективы. Сказать «встречаемся у Пушкина», и всем все понятно.

Пушкину на удивление не идет быть монументом — он непоседлив. Не случайно же его московский памятник перебрался однажды на противоположную сторону площади. И этим, уверен, дело не кончится.

Как и любое сакрально заряженное пространство, Пушкинская площадь — место порождения мифов и легенд. В частности, через многие поколения выпускников средних школ протянулся миф о том, что в ночь перед началом выпускных экзаменов бегущая строка на здании «Известий» выдает темы завтрашних сочинений. Никто особенно в эту чушь не верил, но многие упорно приходили туда и терпеливо ждали полуночи — на всякий случай.

Именно там заявило о своем рождении правозащитное движение. Именно там с началом горбачевской гласности стихийно возник московский Гайд-парк — опытный полигон самых завиральных идей.

Это теперь уличные музыканты наяривают где вздумается. А впервые я услышал их именно там. Играли и пели они, правда, не долго: их быстренько «свинтили». «Винтили» и других: фарцовщиков, стиляг, «системщиков» хиппи, панков и прочих разновозрастных граждан, попивающих-покуривающих под сенью струй.

Это место всегда было объектом самого заботливого внимания со стороны городской милиции. С легендарным 108-м отделением имели соприкосновения — иногда более тесные, чем хотелось бы, — представители нескольких поколений молодых людей, особенно тех, кто тем или иным способом демонстрировал нестандартность своего социального поведения или хотя бы внешнего облика. К слову сказать, все усилия властей по идейно-эстетической прополке Пушкинской площади оказывались неизменно тщетными.

Пушка, как зовут ее москвичи разных поколений и социальных групп, все равно всегда воспринималась как пространство максимальной свободы.

Еще задолго до клубного бума девяностых и последующих лет это было универсальное клубное пространство.

А с самого начала 2010-х площадь, почти смирившаяся со своим почти музейным статусом, вдруг ожила, да еще как!

Многотысячные шествия москвичей, требующих честных выборов или прекращения агрессии в Украине, шествия против «закона подлецов», шествия в память о Борисе Немцове, шествия под самыми разнообразными лозунгами стартовали именно с Пушки и двигались по бульварному кольцу — то в сторону Чистых прудов, то в сторону Арбата. Но непременно — от Пушки.

Именно туда по призыву Навального пришли однажды в изрядном количестве совсем юные мальчики и девочки с нелепыми и веселыми уточками и кроссовками на митинг с абсурдным, но бодрым и, главное, запоминающимся названием «Он вам не Димон». Кого-то из них буквально стаскивали с фонарей, и эти фотокадры заставляли ностальгически вспоминать детскую книжку про Гавроша.

Подпишитесь на рассылку «Проекта»

Пушка как вдохновляла, так и продолжает вдохновлять людей разных возрастов и на геройство, и на озорство, и на прочие формы отстаивания правды и свободы.

Были, конечно, и другие «намоленные» места в Москве. Есть они и теперь. Но именно это пространство — пространство имени Пушкина — во все времена было суперклубом, точкой пересечения самых противоречивых интересов и линий судеб, средоточием всех мыслимых коммуникативных функций. Как, впрочем, и тот, чье имя она носит.

Вечером того же дня я снова ехал в такси, причем по тем же примерно местам.

Не помню, говорил я уже или еще нет, что я люблю общаться с водителями такси? Если еще не говорил, то говорю теперь: да, мне нравится общаться с таксистами — это мне напоминает о золотом ямщицком веке, о бескрайней зимней-скучной дороге, по которой тройка борзая бежит, об однозвучном колокольчике под дугой, о неспешных тягучих песнях ямщиков, о станционных смотрителях и верстах полосатых, о странном слове «зга», которой никогда не было видно сквозь вечный вьюжный дым.

В этот раз меня вез таксист-кавказец. Немолодой, моих примерно годов. Поскольку он был молчалив, инициативу разговора мне пришлось взять на себя. Он молчал, но слушал внимательно, с вежливым полу-интересом. Мы ехали по бульварам в сторону все той же Пушки. Я ему устроил маленькую экскурсию.

«Это Никитские ворота», — рассказываю я ему. Он старательно и вежливо, но безмолвно изображает интерес.

«А здесь, — говорю, — в этой маленькой церкви крестили Суворова». Кивает. «А вон в той, в большой, венчался Пушкин. А это самый старый в Москве бульвар. Тверской называется». Молча кивает.

«Когда-то давно, еще до моего рождения, — рассказываю я ему дальше, — памятник Пушкину стоял здесь, а теперь он вон там, видите?»

Наконец, он размыкает уста и совершенно неожиданно произносит: «Раньше вообще порядок был».

Сбитый с толку внезапностью этой загадочной реплики, я не нашел, что ответить, оставив и себя, и его в давно и устойчиво сложившихся представлениях каждого из нас о том, что такое порядок и что такое свобода, о том, что было раньше и что теперь, и о том, какое место для Пушкина самое правильное.

Подпишитесь на материалы «Проекта»
Поиск