Как сталинская конституция подтолкнула сталинские репрессии.

Мнение историка Ольги Великановой о драматических итогах всенародного обсуждения демократического проекта

 21 декабря 2020

Ольга Великанова

Профессор истории в университете Северного Техаса, США

Граждане нашей страны традиционно отмечают день Конституции в самое темное и холодное время года. Традиция празднования установилась с 1936 года: 5 декабря была принята «сталинская» конституция. Следующая, «брежневская» конституция развитого социализма, была принята 7 октября 1977 года, а нынешняя — 12 декабря 1993 года. Из этого ряда выпадают поправки в нашу действующую Конституцию, принятые летом этого года — и «климатически», и по смыслу. В отличие от трех прежних конституций, которые расширяли права граждан, поправки (и 2020 года, и более ранние, 2008), наоборот, расширяют полномочия президента и сокращают полномочия правительства и местного самоуправления, то есть сужают демократический формат.

Сейчас может показаться парадоксальным, но

конституция 1936 года была настолько демократической по содержанию, что у многих вызвала недоумение и даже протесты.

Реакции населения и партийно-советского аппарата на новшества конституции позволяют сделать выводы о массовой политической культуре в период сталинской диктатуры. Но и политика вокруг конституции открылась в моем исследовании с новой стороны.

Ольга Великанова

Профессор истории в университете Северного Техаса, США

Граждане нашей страны традиционно отмечают день Конституции в самое темное и холодное время года. Традиция празднования установилась с 1936 года: 5 декабря была принята «сталинская» конституция. Следующая, «брежневская» конституция развитого социализма, была принята 7 октября 1977 года, а нынешняя — 12 декабря 1993 года. Из этого ряда выпадают поправки в нашу действующую Конституцию, принятые летом этого года — и «климатически», и по смыслу. В отличие от трех прежних конституций, которые расширяли права граждан, поправки (и 2020 года, и более ранние, 2008), наоборот, расширяют полномочия президента и сокращают полномочия правительства и местного самоуправления, то есть сужают демократический формат.

Сейчас может показаться парадоксальным, но

конституция 1936 года была настолько демократической по содержанию, что у многих вызвала недоумение и даже протесты.

Реакции населения и партийно-советского аппарата на новшества конституции позволяют сделать выводы о массовой политической культуре в период сталинской диктатуры. Но и политика вокруг конституции открылась в моем исследовании с новой стороны.

Цели изменения конституции в 1936 году я подробно обсуждаю в своей книге «Конституция 1936 года и массовая политическая культура сталинизма», выходящей в издательстве НЛО. До сих пор общепринятым было мнение, что сталинская конституция была трюком для завоевания доверия за рубежом, для привлечения союзников среди западных демократий перед лицом фашистской угрозы. Однако архивные источники говорят в пользу искренности руководства в повороте к демократии. Во внутренней сугубо секретной переписке высшего руководства 1933-1936 годов, когда обсуждались изменения, ни разу не упоминается мотив самопрезентации режима с целью обмана мировой и советской общественности вроде «объявим это, а сделаем то». Наоборот, руководители партии серьезно обсуждали распространение избирательных прав на «бывших» врагов Советской власти — кулаков, священников, торговцев, лишенных прав прежней конституцией. Инклюзивная избирательная реформа была центральной в происхождении конституции и это подрывает традиционное толкование ее как циничный трюк преимущественно для международного потребления.

Что стояло за введением всеобщего избирательного права? Внутренняя переписка доказывает, что что Сталин и его соратники к 1936 году были искренне уверены, что социализм уже победил, враги «вычищены» или перевоспитаны и общество успешно трансформировалось в «единый советский народ». Они догматически следовали марксизму и ленинскому плану строительства социализма, уверенные, что социалистические изменения в экономике, отмена частной собственности автоматически трансформируют общество. Секретные постановления и рабочие документы показывают, что Сталин верил, что после высылки двух миллионов кулаков и насильственной коллективизации деревня стала социалистической. Он также верил в молодое поколение советской интеллигенции и рабочего класса, воспитанное в советской школе и не «отравленное» старым режимом.

Конкурентные всеобщие выборы, согласно Сталину, были призваны также оживить и оптимизировать бюрократический аппарат и наладить управление государством, к этому времени крайне неэффективное в условиях диктатуры. Он говорил, что выборы станут кнутом для нерадивых руководителей. Однако диктатор не собирался отдавать выборы на откуп населению. Гибкость в процедуре выборов, манипулирование выдвижением кандидатур (квотами), запугивание и применение силы (аресты народных кандидатов или целых ненадежных групп, таких как священники в 1937 году) — эти приемы были использованы для того, чтобы сделать демократию контролируемой и комфортной для власти.

К тому же коммунисты не особенно рисковали. Еще только осваивающие азы грамоты и политики граждане, составлявшие социальную основу сталинизма, были легкой мишенью манипуляций и популизма. Когда это обычно молчаливое и пассивное большинство, склонное к конформистскому голосованию, принуждается к участию, оно может привнести в политику местнические, патриархальные и нелиберальные взгляды. Так было в Германии в 1871 году и в Великобритании в 1882 году, когда всеобщее мужское избирательное право было введено властями специально для того, чтобы облегчить манипулирование массами избирателей в целях перевесить либералов на выборах. Ранее ограниченное избирательное право помогало избирать городских либералов, которые критиковали монархию.

Расследования — это дорого, но это того стоит

Оформив ежемесячное пожертвование «Проекту», вы поможете нам делать еще больше важных и громких расследований. Так вы поддержите всю расследовательскую журналистику в России!

Поддержать «Проект»

Демократический механизм самой дискуссии о конституции сталинисты использовали в своих прагматических целях — как инструмент мобилизации населения и госаппарата, чистки кадров среднего звена, но отнюдь не для ограничения диктатуры. Массам разрешалось критиковать коррумпированных местных (не высших) руководителей, но не продвигать, например, священников в советы.

И конечно, одной из целей политической кампании в 1936 году была мобилизация и индоктринация населения в ходе всенародного обсуждения конституции в июне-ноябре. Однако здесь произошел серьезный сбой. Что же пошло не так?

Обсуждение конституции на собраниях и в прессе, на вид демократическое, контролировалось партией и советами. Специальные усилия были направлены на мониторинг реакций людей на новую демократическую конституцию силами НКВД. Отчеты о собраниях и мнениях предоставляли также колхозы, университеты, воинские части, комсомол. До сих пор историки считали эти отклики населения результатом манипулирования и давления. Так и было, особенно если мы рассматриваем мнения, собранные партийными и советскими органами.

Однако это не вся правда.

Даже официальные отчеты сообщали Центральному комитету партии о критических высказываниях и недовольстве населения

колхозами, нищетой, голодом в деревне, произволом на местах, о недоверии правительству, конституции и выборам. Изучение этих откликов, включая массив неорганизованных, часто спонтанных писем граждан во власть и в газеты, личных дневников, тайно вскрытых НКВД частных писем позволяет составить картину общественного мнения в 1936 году, когда социология еще находилась в зачаточном состоянии.

Анализ партийных документов и материалов обсуждения позволяет сделать выводы, во-первых, о состоянии общества и, во-вторых, как эти сведения об обществе влияли на сталинскую политику, в частности на начало Большого Террора в 1937 году. Начнем с общества.

Среди полифонии мнений выделялись два основных течения — либеральное и антилиберальное. (Источники не позволяют количественно измерить тренды в настроениях, и мне приходится полагаться на свои впечатления о самых существенных и ярко выраженных нарративах, перекрестно проверенных разного рода источниками, как внутренними, так и внешними, например материалами разведок). Многочисленные требования защиты гражданских прав и

поддержка демократических нововведений конституции контрастировали с массовым неприятием новых свобод,

требований по продолжению сегрегации «бывших людей» и ужесточению наказаний. Это первое важное открытие моего исследования. Общество было расколото недоверием, нетерпимостью и ненавистью: свою роль сыграли наследие гражданской войны, пропаганда классовой борьбы и разочарование результатами первой пятилетки. Голоса участников дискуссии продемонстрировали социальную напряженность и враждебность: колхозников — к рабочим и единоличникам (внеколхозным крестьянам), беспартийных — к членам партии, новоиспеченных атеистов — к священникам, кулаков и депортированных — к односельчанам, которые их раскулачили и жили теперь в их домах, рабочих — к управленцам и стахановцам. Всеобщим было недоверие как к лишенцам, на одном конце спектра, так и к представителям власти, на другом. Это соперничество и зависть подпитывали политическую культуру репрессий.

В комментариях простых людей я обнаружила, что с революционными, конфронтационными, нетерпимыми или традиционалистскими формами восприятия мира уживался либеральный, демократический и примирительный дискурс: либеральные ценности были четко сформулированы в дискуссии и в личных документах. Озабоченность многих граждан индивидуальными и гражданскими правами, эффективной работой советов, избирательной реформой и верховенством закона, а также их политическая активность — все это указывает на существование в 1936 году либеральной политической субкультуры с демократическими компонентами. В основном это была самоорганизация религиозных общин и сплоченных кружков интеллигенции.

Нонконформистские отклики показали, что общество было не пассивным реципиентом, а активным участником политических переговоров, внося вклад в формирование советской культуры своими интерпретациями снизу. Однако из 43 000 учтенных Центральным исполнительным комитетом комментариев только 43 незначительные редакционные поправки были внесены в окончательный текст конституции. Обсуждение не предполагало голосования и ни к чему не обязывало организаторов. Они вольны были выбирать безобидные и не самые популярные поправки.

Обсуждение Конституции 1936 года показало смешанную текучую культуру в процессе трансформации, с традиционными и модерными, либеральными и нелиберальными элементами. Поскольку переход к модерну, по определению дестабилизирующий процесс, происходил в России в ходе череды катастроф и политического насилия, он привел к крайней дезориентации населения, кризисам коллективной и индивидуальной идентичности и пересмотру парадигм. Силы модерна, архетипичные элементы русской традиционной культуры, диктаторский режим, катастрофический характер повседневной жизни, неблагоприятный для демократии — все это в совокупности обусловило формирование политической культуры сталинизма.

Особенно враждебно часть общества отнеслась к предоставлению избирательных прав бывшим врагам.

Многие комментаторы предупреждали власть, что враги не перестроились

и на свободных всеобщих выборах пройдут во власть. «Бывшие торговцы, кулаки и прочие эксплуататоры не настолько перевоспитались, чтобы забыть о своем прошлом благополучии. Во время выборов они могут сагитировать для своей пользы слабых, неустойчивых граждан. Бывших людей надо ограничивать в правах», — писали рабочие Работкинского района Горьковского края во ВЦИК. И Сталин, с его подозрительностью, услышал эти предупреждения (о реакции Сталина на отклики населения мы знаем из его выступлений на 8 Съезде Советов в ноябре 1936 года и на Февральско-мартовском Пленуме ЦК 1937 года). Итак, какие выводы из обсуждения конституции сделал Сталин?

Писатель Михаил Пришвин в своих дневниках 1936 года видел дискуссию как своего рода тест на советскость, после которого свобода будет предоставлена населению. В глазах Сталина общество не прошло этот тест. Это второй важный вывод исследования. Всенародное обсуждение и затем перепись населения в январе 1937 года показали Сталину, что общество не смогло в достаточной степени советизироваться. Голоса в ходе обсуждения не были единодушны в своем одобрении, как ожидалось. К разочарованию диктатора, советское общество, каким оно представилось руководству, не вписывалось в идеологический шаблон «единого советского народа», составленного из «новых людей». Оно еще не научилось жить предписанным образом, но оставалось религиозным, разделенным, неуправляемым, патриархальным и тормозило наступление социализма. Недовольные и алармистские голоса снизу дополнялись мягким сопротивлением партийно-советского аппарата соревновательным выборам в опасении потерять теплые места. По сталинской логике, озвученной на пленуме ЦК в марте, как «антисоветские элементы» в обществе (особенно «церковники» и кулаки вернувшиеся из ссылки), воодушевленные новыми свободами, так и чиновники, «саботирующие» свободные выборы, нуждались в окончательной чистке («раз и навсегда») для достижения успеха в социалистических преобразованиях.

Этой логикой можно объяснить политический поворот от относительной умеренности в 1933-1936 годах к Большому Террору и отмене конкурентности на выборах 1937 года, от демократической конституции к пустой бумажной декларации. Среди многих глубоких причин государственного насилия в СССР

разочарование оторвавшегося от реальности диктатора в успехе социальной трансформации стало триггером неожиданного зигзага в политике в 1937 году.

Историки до сих пор не могли предложить объяснения переходу от прежних верхушечных репрессий и направленных ударов по элитам к массовым операциям 1937-1938 годов против населения в целом под шапкой «антисоветских элементов». Партийно-советская элита, предупреждавшая об оживлении врагов («религиозников», например) перед выборами и несвоевременности демократии, также оставалась под ударом, скомпрометированная «саботажем» свободных выборов на местах.

Подпишитесь на материалы «Проекта»
Поиск